Сердце мое, ты сплошная боль...

Ничем невозможно оправдать такие бесчеловечные акции в истории нашей страны, как массовое раскулачивание и принудительное выселение ограбленных и обездоленных крестьянских семей. Это не было обусловлено исторической необходимостью: процесс раскулачивания обернулся уничтожением наиболее трудоспособной части крестьянства.
В Хакасии в ходе коллективизации в 1930 – 1933 годы административно-репрессивным мерам было подвергнуто свыше трех тысяч крестьянских хозяйств с населением почти 15 тысяч человек. Семья Кривовязов – одна из них.
У Марии Кривовяз от родителей осталась одна-единственная фотография. Вся по периметру уже рваная, местами истлевшая карточка, но такая дорогая сердцу – на ней вся их большая семья. Дедушка с бабушкой, дядья и тетя, племянники – и с краю ее мама и папа. Всего 22 человека. На заднем плане – их «дом» – землянка с окошками, через которые едва пробивался свет.
Историю самой фотографии Мария Дмитриевна не знает – самой тогда еще и на свете-то не было. Бережет ее как зеницу ока. Иногда достает, подолгу разглядывает родные лица, совсем не похожие на современные прически, наряды. Даже выражение лиц у всех одинаково застывшее, строгое. Как будто уже знали – не случится им больше вот так всем вместе собраться.
Шел 1928 год, время коллективизации. Все еще живы…

Бабушка и дедушка
Конец 19-го века. Киев хоть и богатый был город, но далеко не всех украинцев обласкивал. Вот и молодых Матрену с Григорием Кривовязов не жаловал. Батрачили долгое время, а когда уже никакого просвета не стало, решили уехать. В Сибири, поговаривали, земель много пустует, а работать на них некому. Пока детишек не завели, да и самим быть хозяевами очень хотелось, собрали свой нехитрый скарб и отправились в дорогу. Полгода добирались. Остановились в Курагинской области, деревне Алексеевка. Местные им рассказывали, что название она получила от первого своего жителя, мужика Алексея. Стали к нему постепенно подселяться такие же свободные нищие, но рукастые и с хозяйским подходом переселенцы. Благо вокруг столько пустующих плодородных непаханых земель, на которых, как говорится, работай – не хочу. Выкопали молодые землянку, выбрали, сколько под силу обработать, делянку, и стала жизнь налаживаться. Постепенно обзавелись хорошим хозяйством, родили троих сыновей – Калину, Сергея и Дмитрия и дочку. Отец с сыновьями работали в поле, мать занималась домом и хозяйством, в котором были и овцы, и корова, и курочки. Построили добротный дом, а в нем стояли кросны, на которых ткала, а потом обшивала всех домочадцев. В огороде сажали целую плантацию конопли – Мария Дмитриевна вспоминает, как детвору отправляли на ее прополку, во время которой все начинали чихать, покрываться пятнами. Бабушка Матрена эту коноплю обрабатывала, мяла ее, пряла, а потом ткала и шила одежду. А в землянке устроили хранилище с различными припасами. Шли годы, обзавелись семьями дети, отделились и обжились своим хозяйством, крепким, с достатком. Жить бы да радоваться…
Родители
Изначально родители назвали дочку Марфой. Это много позже в паспорте вместо Марфы появилась Мария. Вскоре после ее рождения в Алексеевке стали создавать колхоз. На многочисленную семью Кривовязов с завистью косились в деревне многие – единоличники, зажиточные, хотя наемных работников они никогда не держали, сами справлялись. Благо, трудиться в поле да и во дворе было кому, мужчин в семье хватало.
Добротный родительский дом раскатали по бревнышку вмиг после того, как отец наотрез отказался вступать в колхоз. Жалко было всё – и скот, голодавший в колхозе, и крестьянский инвентарь, изготовленный своими руками. Выгребли и семенной запас, и весь урожай, который успели собрать. Самого 27-летнего Дмитрия отправили в трудовую армию, на лесосплав. А это – каторжный труд по пояс в ледяной воде, впроголодь и по 12 часов. Молодой организм не выдержал, через несколько месяцев начальство сжалилось и отправило его назад, домой, больного, измученного. Кашель бил отца без остановки, забирая последние силы. Протянул отец недолго, умер, скорее всего от туберкулеза или воспаления легких – документа не осталось, да и кто их раскулаченным выдавал. А спустя несколько месяцев умерла и мать, не пережив горя. Момент ее кончины и похорон Мария Дмитриевна помнит и сегодня: «В большой бабушкиной землянке, куда мы переселились после того, как дом отняли, по кругу стояли лавки, и посередине лежала мама. Я маленькая была, еще не понимала, бегала вокруг и просила, чтобы она проснулась… А ведь мама совсем молодая была, и тридцати не исполнилось…» Так, за один год лишилась маленькая Марфа родителей, а вскоре и деда.
О том, чтобы отдать внучку в детский дом, бабушка и слышать не хотела – самой хоть уже к семидесяти шло, забрала ее к себе, так они и жили вдвоем, в темной и холодной землянке. Порушила, уничтожила коллективизация всю семью Кривовязов, безжалостно перемолов судьбы и взрослых, и детей. Как выживали? У колхоза был скотный двор, оттуда с разрешения брали и возили с бабушкой навоз, месили кизяки, потом просушивали на солнце и зимой топили ими печь, а летом удавалось из леса навозить немного дров. Ходили за ягодами, грибами. Был огород, овечки, их соседи на время раскулачивания к себе забрали, спрятали, а потом вернули хозяевам.
А еще Мария Дмитриевна рассказывала про свою бабушку Матрену Моисеевну, что была та человеком грамотным и вместе с тем суеверным, хорошо знала все природные и жизненные приметы. Всем соседям советовала, в какой день и что нужно сажать на огороде, чтобы был хороший урожай. Всё так и получалось. Прожила бабушка 96 лет.
Дядья
Ко времени образования колхозов у каждого из сыновей уже были крепкие хозяйства. Мария у родителей была единственным ребенком, а вот братья ее отца плодовитыми оказались – у каждого было по девять ребятишек. Дядя Калина, бросив нажитое, уехал от раскулачивания в Черногорск. А дядю Сергея не пожалели, забрали всё, что можно, включая дом и весь инвентарь, не посмотрели, что семья многодетная и детей надо чем-то кормить. Четверо его ребятишек умерли маленькими.
– Четверо моих двоюродных братьев во время Великой Отечественной воевали на разных фронтах, прошли всю войну, вернулись живыми, но израненными, – продолжает свой рассказ Мария Дмитриевна, – а моя дальнейшая судьба сложилась так. Бабушка смогла доучить меня лишь до четвертого класса, дальше надо было ходить в школу в соседнюю деревню. Прожили в своем «земляном дворце» до 1952 года. А потом из Никеля приехал мой дядя по маминой линии, посмотрел на наше жалкое существование, написал быстро заявление на мое исключение из колхоза, получил даже справку о том, что окончила я не три класса, а целых шесть, и увез с собой. Дальше была вечерняя школа, потом культпросветучилище. Но все это было не для меня. Плохо или хорошо, но в душе всегда сидела заноза – за что?! За что сгинули мои родители, дед, за что мы с бабушкой влачили жалкую жизнь? За то, что у всех руки были в кровавых мозолях от работы днем и ночью в то время, когда кто-то рядом бездельничал? Несправедливо это. И незаконно. Поэтому я твердо решила пойти в юридический институт, и хотя только с пятой попытки, но все же поступила и получила диплом юриста. Долгое время работала в детской комнате милиции. Оттуда и вышла на пенсию в звании капитана. Вот такой была моя жизнь, искалеченная бесчеловечной политикой, платой за которую стали сиротство и нищета. И сколько нас, таких…